— После этого, — продолжал он, — началась война, которая никого не оставила в стороне. Всякий интерес к делу Гектора Мэтьюза пропал. В Голливуд Ева Иден больше не вернулась, а ее контракт с «Рэдиант пикчерз» не был возобновлен, о чем она, вероятно, знала еще до поездки в Германию. С финансовой точки зрения это значения не имело. Как только завещание Мэтьюза вступило в силу, Ева унаследовала все его имущество, за исключением некоторой части, предназначенной на благотворительность.

Неожиданно Одри заговорила полным отчаяния голосом:

— Послушай, это просто ужасно и отвратительно. Раньше мне такое и в голову не приходило, но все равно это ужасно!

— Однако это лишь поразительное стечение обстоятельств.

— Вообще-то все это ничего не значит!..

— Нет. Успокойтесь, юная леди. И все же я вполне могу понять, почему твой отец не хочет, чтобы ты ехала к ней.

— А ты бы к ней поехал?

— Конечно, с удовольствием! Добродетельные люди никогда меня не интересовали, тогда как другие — всегда.

Одри обернулась и взглянула на него; странный блеск промелькнул в ее необычных раскосых глазах и тут же исчез, а может быть, это была просто игра света на ее обнаженных плечах.

— Брайан, что известно Де Форресту? И если так случится, что тебе придется ему это рассказать, как ты сможешь повторить все это? Ты что, был там? Ты лично видел, как все произошло?

— Вряд ли. В 1939 году я был молодым художником, еще только пробивавшимся в жизни и значившим для окружающих гораздо меньше, чем сейчас. Рассказав тебе всю эту историю, я в каком-то смысле нарушил слово, но чувствую, что должен был сделать это. Да, меня там не было, но там был мой большой друг: Джералд Хатауэй.

Одри неожиданно вскрикнула.

— В чем дело? — испугался Брайан.

— Сэр Джералд Хатауэй? Директор какой-то галереи?